Курилов Н.Н.

АКАА СЭМИЭН

Это было в те годы, когда на речке Лабунмэдэну (Чукочья), шумел людским гомоном, лаем собак, радуя запахом дома путников беззаботно жил наш поселочек Тустах-Сень. Смутная память счастливых детских лет выхватывает неясные кадры: мы, дети, катаемся с высокого берега большой реки (относительно нашего роста), бегаем наперегонки между большими домами, которые казались нескончаемо тянущимися вдоль берега. Помню: с матерью, которая работала чумработницей (отца не было, он умер, когда мне было два года), на оленях останавливались в лесочке, где оставляли их попастись и от собак уберечь, а сами, вернее, мама (я сидел на санях) по глубокому снегу пробиралась в поселок. 

По свойственному детству эгоизму, тем более как младшему сыну, мне казалось, что вечные века я живу с мамой. Да так и было, потому что зимой и летом мы были одни. Изредка видел неясно то одну, то другую сестру, но потом запутался: по матери каждая девочка, девушка или женщина становились сестрами: то младшими, то старшими - тогда я не знал, само собой, что это были наши близкие и дальние родственники. С братьями тоже была такая же история, но до той лесной жизни (неизвестно, в какой местности), когда вдруг ворвалось понятие "родной брат".

Это было очень комариное лето. Однажды, наигравшись вдоволь и предостаточно искусанный комарьем, я уснул в спасительном пологе. Проснувшись, увидел возле подушки странные вещи, но до того прозрачные и блестящие, что тут же стал ими играть. Было их или пять или больше (количество всегда зависит от возраста ребенка), этих странных и сказочных по своему изготовлению "игрушек". Таких "игрушек" до этого видеть не доводилось, и потому в памяти моей они хорошо запечатлелись. Это были радиолампы, вышедшие из строя. Мама сказала, что пешком приходил "твой акаа Сэмиэн", что "обнюхав-поцеловав тебя оставил эти стекляшки". Мне почему-то стало обидно, что не проснулся и не увидел его: я его ни разу еще не видел!

Радиолампы как появились, так вскоре и исчезли: как бывает в детстве, причем таком, какое проходит в сплошных играх, и ставшие привычными, они исчезли - долго ли их держал... Забыл и о существовании брата.

Это была первая встреча, заочная, с акаа Сэмиэн. Вторая встреча произошла, когда я поступил в школу. К тому времени мы, юкагиры, уже жили в поселке Андрюшкино. Так как жилья не хватало, мы жили как постояльцы у местных жителей. Тогда, помню, чтобы я мог иметь приличные сорочки, мама сшила мне из модной в те годы мужской косоворотки - рубашку. О брючках и речи не могло быть, но чтобы я не мерз в юкагирских оленьих штанах, она из мужской телогрейки, тоже, кстати, появлявшейся массово в те годы, сшила ватные штанишки. Они были с тесемками (мода!), перекидывающимися сзади через плечо и застегивающимися впереди.

И вот в один из осенних солнечных дней я увидел акаа Сэмиэн с фотоаппаратом на груди. А о том, как встретились до этого, не помню. Ну, вот решил он меня сфотографировать: навел на меня черный глазок. Но стоять спокойно я не мог. Я опасался этого неизвестного и не виданного до этого предмета в его руках, да и штаны сползали: видно, оборвались пуговицы. Заметив это, акаа Сэмиэн, увидев черную обгоревшую дымовую трубу, железную, заставил облокотиться и снял... Родные говорят, что снимок у кого-то сохранился, но у кого - не знаю. Так как снимков этого возраста больше нет, тем более возрастает желание увидеть себя того периода.

Кстати об этом периоде акаа Сэмиэн много рассказывал: тогда он работал общественным корреспондентом районной газеты. Однажды хождение с фотоаппаратом чуть не стоило ему взбучки, случилось так, что как-то он увидел пошатывающегося пьяного мужика - местного хулигана. "Он был в изрядном подпитии и на мое предложение снять его, стал корчить рожи, - рассказывал акаа Сэмиэн, - и при этом ругался отборнейшим матом, чего я не вытерпел. Когда я пытался поймать его в фокусе, он вовсе стал хохотать, успевая выкрикивать при этом, что вовсе ничего у меня не выйдет, что он, мол такой!”.

Моя сухая передача рассказа акаа Сэмиэнэ ничто в сравнении с его рассказом: он был хорошим пародистом. И вот, по прошествии времени в районной газете выходит ухмыляющаяся рожа местного хулигана с подписью, что такие вот люди портят красивый вид нашего поселка. "После этого газетного выпуска, я слышал, что мужик пообещал меня проучить, - говорил акаа Сэмиэн, - но уж такова работа наша - меня снова командировали в Андрюшкино, сказав в редакции, что если что - обидчика отдадим в суд. Взбодренный этим, прилетаю в Андрюшкино и первым, кого встретил, конечно же, был местный хулиган!.. Он схватил меня за грудки и стал трясти, требуя объяснения. Я, помня обещание редакции защитить меня, сказал, что виноват был он сам: я предложил, а он не отказался и при этом строил рожи, что и вышло. Ну, слава богу, в те годы уважали корреспондентов!

Третий раз с акаа Сэмиэном встретились зимой, когда он вез меня в пос. Нижние Кресты (современный поселок Черский). Случилось так, что врачебная комиссия, обследовавшая детей, обнаружила, что я болен, и решила на лечение отправить в райцентр. Тут и подвернулся акаа Сэмиэн. Я был одет в самые красивые мои меховые вещи (бедная мама таким образом хотела, наверное, чтобы ее сынок появился там во всей красоте!), которые порастерял потом. Вот мы летим в райцентр в почти пустом самолете Ли-2, где пассажирами были только мы вдвоем. Пилоты закрылись в кабинке, предоставив нам просторный салон с гладким железным полом. До самого прилета в райцентр мы катались на скользком полу. Правда, он еще успевал что-то сфотографировать, но не помню, чтобы он потом показывал эти фотографии: все-таки было пасмурно.

До самой весны я лежал в райбольнице. К сожалению, из жизни там помню только наши шалости и яблоки, которыми нас иногда угощал счастливец, к которому всегда приходила мама. Может, акаа Сэмиэн приходил, но, увы, не помню этого. А вот когда меня перевели в нижнюю поликлинику, стало веселее: во-первых, тут часто показывали больным кино, во-вторых, акаа Сэмиэн стал приходить часто и приносить игрушки. Правда, детей тут было мало и потому игрушки стали часто появляться.

В моей палате лежали мы с одним солдатом, который дарил мне солдатские звездочки и делился едой. Щели на полу были широкие и звездочки всегда падали туда. Выуживать их приходилось акаа Сэмиэну. Однажды он пришел с мандолиной и стал наигрывать марши (их он любил и даже много лет спустя поигрывал). Играл акаа Сэмиэн отменно: ведь тогда даже патефон был не у всех, а гитары только появлялись. Возможно, в эти годы он был влюбленным. Конечно, я не помню, о чем мы могли говорить. Но однажды он принес дурно пахнущие игрушки: цирковых лошадок, медведя и еще что-то. Пишу "дурно пахнущие" потому, что пластмасса только начала массово применяться в игрушках. От приторного запаха горелой пластмассы болела голова ,и игрушки большей частью стояли на подоконнике.

До первомайских праздников, а это я точно помню, потому что был на демонстрации, он принес мне мои первые цветные карандаши! И альбом для рисования: с белыми-белыми плотными листками! Радость моя "не помещалась во мне", как говорят юкагиры, и я взялся за свои первые цветные рисунки. Что там было нарисовано, я помню неясно, но что там был "вадун нимэ", юкагирский дом, помню. Должен сказать, что мое "творчество" началось с неприятности: белый цвет карандаша непонятным образом никак не хотел участвовать в раскраске белой бумаги. На следующий день, а может через два появился акаа Сэмиэн, который и объяснил, для чего существует этот цвет: помочив кончик карандаша, стал делать белые кружочки-снежинки.

Четвертая встреча произошла тогда, когда я уже учился в 5 классе. Про него уже говорили, что "наш Семен стал писателем". Хотя я жил в интернате, как все дети я бегал домой, чтобы вкусно покушать. Хотя трехразовое интернатское питание с маленькими порциями и поддерживало нас, но для тундровых детей этого было мало, тем более что когда с нами начали питаться и дети работников интерната, порции наши уменьшились.

Хорошо, что мама в те годы жила в поселке, и я, после нудного и обязательного сидения, выполнения домашнего задания, убегал домой и всласть наедался мяса, строганины, пил сладкий свежий чай. В один из моих набегов домой увидел акаа Сэмиэн. Мне он показался совсем другим человеком - и лицом, и зачесанными волосами, и одеждой, непохожий на андрюшкинских. Конечно, плохо было, что первым делом он стал спрашивать про школьные дела - этот вопрос был для меня самым неприятным, кто бы об этом меня ни спрашивал. К счастыо, он обрадовал тем, что в том возрасте, что у меня, он уже работал, но тут же огорчил тем, что теперь бы с удовольствием продолжил учебу (он имел четыре класса образования и лишь в середине 60-х годов экстерном закончил среднее образование). Как подобает старшему брату, к тому же писателю, он стал расспрашивать о моих приключениях и происшествиях, случавшихся в мои детские годы. Когда я начал рассказ по-якутски, он прервал меня и сказал, чтобы я говорил на родном языке. Но мой бедный юкагирский язык не устраивал его, и он потребовал - на русском. К его огорчению, и это не подошло. "Ну, говорит он тогда, - расскажи на трех языках!". Короче, отбрехал историю и он... похвалил! Сказал, чтобы я написал этот рассказ в тетради и принес. Затем поинтересовался: какие книги читаю. Скрывать не стал: сказав, что про разведчиков и шпионов, детективы, Конан Дойля. Он саркастически рассмеялся и посоветовал читать Горького, Бунина, Чехова. Самых скучных для меня писателей...

Короче, обнадеженный им, побежал в интернат и тайком от всех написал свой первый рассказ: история, завершившаяся для меня благополучно. На следующий день, за чаем, он прочитал рассказ, пожурил за плохое знание русского языка, хотя и опять чуть-чуть похвалил, несмотря, как он говорил, на скучные "веселые слова". Обещал, что если в редакции понравится - напечатают. Что бывает с такими обещаниями мы теперь знаем: рассказик так и потерялся, да я теперь и не могу об этом написать: тогда случай казался веселым, заслуживающим право быть обнародованным, но, по истечении времени, в нем я вижу трагедию...

Но как бы то ни было, мне приходилось всегда встречать после этого почтовый рейс из райцентра, с замиранием в сердце открывать каждый новый номер районки: так и исчезла радость ожидания рассказа сама по себе.

Эти четыре встречи я описываю подробно потому, что рано оторвавшиеся от родительского дома старшие братья казались мне людьми из другого мира. Поэтому каждая встреча с ними запечатлелась в моей памяти незабываемыми эпизодами, которые никогда не повторятся. Редкие встречи...

Должен сказать, что акаа Сэмиэн всегда старался поддержать во мне писательство. Так получилось, что до окончания 8-го класса я вел личную тетрадь, где описывал случаи, приключения, истории, услышанные от людей. Было там и много стихов. Было их так много потому, что они были подражательными - Маяковскому, Есенину. В них были никогда не виденные мной березы, акации, маршировали космонавты и всякая дребедень. В одни из каникул показал тетрадь Семену: мне было стыдно, что я пишу... Потому что в те годы уже начали говорить про Семена, что, мол лентяй, не любит работать и потому выбрал самое легкое - писательство. Нужно добавить, что к этому времени он стал серьезным и ко всему, что ему не нравилось, относился с сарказмом. Я думал, что он прочитает и скажет, что мне нужно идти в оленеводы или в рыбаки... Но он прочитал начало страницы, потом середину и, наконец, последнюю страницу, хлопнул тетрадь правой рукой, левой откинув со лба чуб. Затем, серьезным голосом, не глядя на меня, сказал, что в стихах он не разбирается, а вот то, что собираю и записываю, хорошо. Хотя для них хватает сюжета, шеста, как в игре муняхит, вокруг которого должны бегать люди. Увы, он не стал объяснять о сути сюжета и прочего секрета, да и я не стал допытываться. Тетрадь же вскоре исчезла в костре.

Нужно сказать, что к этому времени Семен написал свой роман "Ханидо и Халерха", и, что странно, одним из первых читателей рукописи оказался и я. Читая свое произведение акаа Сэмиэн играл моноспектакль: каждый герой имел свой голос, смех, ужимки, походку.

Прочитав страницу, спрашивал:

- Ну как, понятно?

Мне ничего не оставалось, как соглашаться. Хоть впоследствии мог и не соглашаться, к чему он с интересом прислушивался и даже подправлял.

Вообще, эти годы, до 70-х годов были самыми светлыми, счастливыми и как-то по особенному чистыми: работа над романом полностью поглотила его, и до семейных неурядиц было еще далеко.

План мероприятий на октябрь-ноябрь 2016 г.

 

Дата

Время

Название

Ответственный

Место проведения

 

06.10.2016 

15.00 

Презентация сборника стихов эвенского поэта Михаила Колесова «Мне снилось – я был снег»

 

Межрегиональный информационный центр документального культурного наследия малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока совместно с Союзом эвенов РС (Я)

 

Исторический зал Национальной библиотеки РС (Я)

Ленина, 40

01.11.2016

 15.00

Вечер памяти, посвященный 70-летию со дня рождения юкагирского драматурга Геннадия Дьячкова

Межрегиональный информационный центр документального культурного наследия малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока совместно с Советом старейшин юкагирского народа

 

Исторический зал Национальной библиотеки РС (Я)

Ленина, 40