Гринес А.З.

ЗЕМЛЯ СЕМЕНА КУРИЛОВА

"Суровая тундра простирается между сибирскими реками Индигиркой и Колымой. Суровы все тундры, но эта - озерная, самая северная. На что уж холоден Якутск, но он далеко на юге, на севере же - ледяное Восточно-Сибирское море, сам батюшка земной. Полюс холода соседствует с этим краем. Если кто-нибудь говорит, что мороз в их местах - как огонь, и ветер - как нож, то он просто не знает, что такое мороз и ветер - он не бывал зимой в колымской и алазейской тундре... Но край этот - вовсе не вымерзшая пустыня. Напротив, обжит он давно, очень и очень давно...

С высоты полета турбовинтового лайнера средь сотен озер не всякий заметит два, похожих на блюдца. Но стоит произнести слово -Улуро, как любой - юкагир, чукча, якут прильнет к иллюминатору, если летит он, конечно, в летнюю пору. Озера Большое и Малое Улуро - это центр юкагирской тундры, их гордость и красота, их прошлое..."

Так начинается пролог романа Семена Курилова “Ханидо и Халерха”. Писатель высвечивает на карте северо-востока Якутии точку неведомой многим, скованной вечной мерзлотой земли и по праву литературного Колумба, аборигена этих мест, ведет нас за собой в далекое прошлое своего края с тем, чтобы, сравнив минувшее и настоящее, вывести в конце задуманной трилогии на свет сегодняшний.

- Люди, жившие возле Большого и Малого Улуро, рассказывает писатель - назывались улуро-чи. Они были под . стать суровой природе и тяготам бытия. Улуро-чи - это алаи и эрбэчканы. Алаи - потомки юкагирского богатыря Идилвея, который бегал быстрее дикого оленя и перепрыгивал через реки. А эрбэчканы - потомки мальчика Эрбэчкана, который будто бы родился в медвежьей берлоге, что, согласно преданию, сроднило юкагиров с могучим медведем.

Как только выпадал снег, в их края устремлялись бесчисленные собачьи упряжки с русскими, якутскими, американскими купцами, и баснословное богатство, добытое таким трудом, уплывало в чужие руки.

Не имея понятия о торговле, люди Улуро брали у купца немного: "без жадности - плитку чая да связку табаку, - чтобы других охотников не обидеть, а отдавали ему все, что сумели добыть..."

Юкагиры делились на богатых и бедных и, как все северные люди, поклонялись сверхъестественной силе - шаманам и их духам. Богачи и шаманы завершали грабеж бедняков к концу зимы, тогда в тундру приходила беда, страшней которой в “среднем мире” не бывало - голод.

Рыба в озерах уходила на дно, и сколько ни долби самодельными пешнями метровой толщины лед, добычи не будет. И тогда "люди жуют и грызут все, что приходит в желудок". Идет в ход и "воистину дьявольская пища - разваренные куски старых ремней или клочья мешка из сохатиной шкуры. Мерзкие ошметки с отвращением глотают взрослые, а ведь детям надо их еще разжевать, но разжевать их нельзя". Люди, ослабленные голодом, становились легкой жертвой эпидемий и уходили в тот мир, так и не изведав простого человеческого счастья.

Вымирали целые семьи, стойбища и, если бы Советская власть, русский народ не протянули руку помощи коренным народностям Севера, возможно и некому было бы рассказать об этой ушедшей в предание жизни. Почти документально достоверный роман Семена Курилова воспринимается как свидетельство человека, чудом спасшегося с затонувшего корабля.

Думается, литературоведы еще не раз займутся исследованием художественных и философских глубин дилогии "Ханидо и Халерха". Моя задача скромнее - поделиться воспоминаниями о встречах с ее автором, с которым довелось не один год жить в одном поселке, сотрудничать в одной газете.

Первая встреча

На Колыму я прилетел в золотую пору августа 1972 года по командировке молодежной газеты. Черский встретил своих гостей белыми ночами, протяжными гудками морских теплоходов и неофициальным радушием работников райкома комсомола, среди которых, к неожиданной радости, я обнаружил своих земляков - горьковчан - и это на самом краешке Земли. Мы гуляли по ночному солнечному поселку, и гостеприимные хозяева наперебой рассказывали о достопримечательностях колымской земли, чья история связана с именами выдающихся русских землепроходцев, ученых, полярных асов, мастеров охоты и оленеводства, замечательных писателей и поэтов. И тут-то я впервые услышал о молодом юкагирском писателе Семене Курилове.

Мне показали окна его квартиры в скромном двухэтажном домике по улице Ойунского. Воспитанник комсомола, делегат XVI съезда ВЛКСМ, он в 35 лет стал уважаемым человеком в поселке.

Колыма покорила меня с первой встречи. Узнав, что в районной газете есть вакансия заместителя редактора, я предложил редакции свои услуги и вскоре, сообщив телеграфом о своем решении на место прежней работы и домой, приступил к выполнению первого задания "Колымской правды". Для газетчика -это всегда большой творческий импульс.

Я с большим подъемом писал о моряках и лоцманах, ледовых разведчиках и стивидорах, рыбаках и оленеводах - Колыма сказочно богата интересными людьми. И все же постоянно ловил себя на мысли, что ищу повода для знакомства с Семеном Куриловым. Просто так прийти к нему и сказать: "Извините, я хочу с вами познакомиться" мне казалось бестактным. Если каждый будет навязываться писателю в знакомые, у него не останется времени для работы.

Меня выручил сам Курилов. Как-то на склоне дня в кабинет партжизни вошел молодой улыбающийся посетитель и без церемоний протянул руку:

- Здравствуйте. Я - Курилов Семен Николаевич. Будем знакомы. А вы, говорят, с Волги? Судя по песням, она неоглядная, как море. Но уверен, не шире Колымы.

Разговаривая, он незаметно, но цепко присматривался ко мне.

- Впрочем, река, на которой мы росли, всегда кажется самой большой на Земле. Ведь детство смотрит на мир в увеличительное стекло. Реалистами мы становимся в зрелости и многое от этого теряем.

Он был типичным северянином - невысокий, темноволосый, на скуластом лице выделялись выразительные глаза, которые, по ходу разговора, разгорались, словно угли в костре.

Нужно ли говорить, как я был рад этому, так легко состоявшемуся знакомству. Рабочий день кончился, и мы вместе пошли домой. Семен Николаевич охотно рассказывал о прошлом и настоящем Черского.

- Улица Дзержинского, по которой мы с вами идем, "приплыла" к нам по Колыме. Да-да, в 1944 году, когда было принято решение организовать райцентр на новом месте, большинство домов сплавили из Нижнеколымска. Вот здесь, у пирса рыбозавода, вылавливали наспех сколоченные плоты и строили неподалеку дома-времянки. Теперь рядом с каменными четырехэтажными они смотрятся, как музейные экспонаты.

Трудно сказать, кто первым подал идею дать поселку имя известного революционера и ученого Ивана Дементьевича Черского, однако решение это было очень правильным. Много на колымской земле побывало отважных путешественников, но добрая молва о Черском живет среди коренных народностей и по сей день.

Мой дед рассказывал, что Черя, так на чукотский лад переделали фамилию ученого, лечил людей от страшных болезней, за что и прослыл русским шаманом. Юкагиры оплакивали его смерть вместе с женой Марфой и сыном Александром. Похоронили его по русскому обычаю - без костра и застолья, но все же по-юкагирски обложили могилу камнями: чтобы духи русского шамана навсегда остались с ним.

Дед был мудрым человеком и по-своему объяснял истоки интернациональных чувств, объединяющих людей: "Все мы, русские и юкагиры, дышим одним воздухом, на одной земле живем, одну воду пьем".

Мы спустились к полноводной после весеннего паводка Колыме, на реке было многолюдно. Рыбаки-любители, не теряя времени, сразу после работы шли к своим балкам, чтобы переодевшись, "махнуть" на моторке куда-нибудь на природу, где в изобилии водятся чиры и муксуны.

Многие узнавали Курилова и, подойдя, дружески хлопали его по плечу. Он отвечал тем же.

- Хотите, я покажу вам свой рабочий кабинет, - предложил Курилов. - Он тут недалеко, метров пятьсот по течению.

Мы поднялись на высокий косогор, откуда открылся широкий обзор могучей северной реки, с убегающими в тундру висками и протоками. Слева, петляя по размытому весенней водой ущелью, сбегал в Колыму говорливый поток.

- Это - Первый ручей, место моих встреч с литературными героями. Здесь я с ними беседую о житье-бытье, спорю, доказываю свое, но они порой выходят из-под моего контроля и поступают самым неожиданным образом. Потом, дома, за машинкой, мне остается только переложить все эти диалоги на бумагу, вот и весь творческий процесс.

Каждый из нас думал о своем - такое уж было влияние Первого ручья. Мимо катила сильные, спокойные воды вечная река. Играя волнами, пошел к Зеленому мысу красавец-теплоход - гордый потомок неуклюжих кочей Семена Дежнева и Михайлы Стадухина. Возможно, и тогда кто-то стоял на этом косогоре и задумчиво провожал взглядом уходящие суда. И я понял, что первый ручей для Курилова - точка обзора прошлого и настоящего, капитанский мостик, откуда так хорошо видны огни будущего.

Писатель дает интервью

Курилов был интересным собеседником, правда, остерегался официальных интервью. И, вообще, не любил разговоров о собственной персоне. И все же однажды я уговорил его. В конце учебного года для выпускников мы решили завести в газете рубрику "Место в жизни", адресованную выпускникам школы.

Кем быть? - один из вечных вопросов, встающих перед каждым новым поколением. От первого самостоятельного шага зависит судьба человека. Как сделать его правильно, чтобы потом не было, по словам Островского, "мучительно больно за бесцельно прожитые годы". Мне поручили интервью на эту тему у писателя Курилова. Семен Николаевич долго отнекивался: "Подумаешь, нашел Сухомлинского!", но в положение мое вошел: знал по своему опыту, что газетчик с невыполненным заданием не возвращается. Попытаюсь восстановить наш разговор по записной книжке.

- Семен Николаевич, ваша писательская судьба сложилась, можно сказать, счастливо. Первая же книга "Ханидо и Халерха" сделала вас знаменитым. Вторая, "Новые люди", подтвердила, что эта популярность не случайна. Между тем, сын оленевода, вы начинали свою самостоятельную жизнь в пастушьей бригаде...

- Для нынешних выпускников открыты все дороги: хочешь - иди на завод, хочешь - учись дальше в техникуме или вузе. Только скажи: "хочу". У моих ровесников такого выбора не было. Закончилась страшная мировая война, шло восстановление народного хозяйства. Стране нужны были рабочие руки. Да и не каждой семье было под силу учить ребенка до жениховского возраста. Я, например, уже с 6 лет дежурил в стаде.

"Ходи и кричи, чтобы волки слышали тебя и не нападали на оленей" - учил меня отец. Он был суровым, замкнутым человеком и воспитывал нас по-своему: чтобы дети не болели, а нас в семье было пятеро, заставлял всех ходить босиком по снегу, чтобы были выносливыми - гонял за 10-15 километров в соседнее стадо - за табаком. Когда-то он шаманствовал, но с приходом Советской власти бубен в руки не брал: раз Советы против, детей портить не буду, шаманство свое в могилу унесу.

Отец был строг, однако излишней опекой не докучал, наказывал редко, но больно: чтобы долго помнили. Он был человеком неграмотным, но очень любил слушать книги, активно реагировал на происходящие в них события. То и дело восклицал: "Так-так, смотри-ка! Ну и что дальше?" Грамоты он не знал, письма писать заставлял других.

Это был целый ритуал: отец торжественно вынимал из деревянного чемодана карандаш и лист бумаги и медленно, обдумывая каждое слово, диктовал. Все письма заканчивались одинаково: "пишущий Николай Николаевич Курилов", - что по-русски означает - писатель.

Так что в моем нынешнем занятии есть что-то наследственное, - иронически замечает Семен Николаевич. - Смерть свою отец предсказал сам: умру, когда сын Николай начнет улыбаться. Так оно и вышло: отца не стало в 1952 году, когда младшему брату Коле исполнилось три года.

С 12 лет я был отдан в пастухи в другую бригаду, чтобы самостоятельно зарабатывать на хлеб. Но Советская власть озарила своим светом и тундровую глубинку - меня послали учиться. Семилеткой тогда мог похвастаться только Черский (Нижние Кресты). Я учился в начальной, в заимке Хара-Тала. Из-за трудностей со снабжением (тогда морского порта не было, и полярная авиация только зарождалась) часто не хватало бумаги. Уроки мы делали на списанной литературе. Помню свою тетрадь по грамматике в третьем классе - "Приключения барона Мюнхаузена". Эту книгу я выбрал, позарившись на яркую и смешную иллюстрацию, а потом понял, что сделал оплошку: на картинках писать гораздо труднее. Отчетливо остались в памяти диктанты: по такому случаю учитель выдавал нам по чистому листу бумаги. О чем мечтали тогдашние выпускники? О том, чтобы стать красноармейцем, фельдшером, председателем колхоза. Однажды в тундре я увидел настоящего волшебника: парень моих лет что-то говорил в микрофон, и его слова разлетались на 500 километров к другим людям. Этот радист казался мне счастливчиком, баловнем судьбы.

Помню в 1953 году у нас в тундре сел первый самолет, и я постеснялся лететь на нем до Черского, так как считал себя недостойным этой чести. Летчики в то время вызывали у нас такое же восхищение, как сейчас космонавты, строители звездных кораблей.

- И кем же вы хотели стать - летчиком, радистом, председателем колхоза?

- У меня были быстроногие олени, и мне хотелось стать хорошим оленеводом, стахановцем. Без тундры я не представлял своего будущего.

- А вообще, ведь не место красит человека, а человек - место. Вы руководствовались в жизни именно этой пословицей?

- Я уже говорил о том, что хотел бы стать хорошим оленеводом, но подвело здоровье. Трудно было с врачебным предписанием об освобождении от физического труда и с начальным образованием в 18 лет искать свое место в жизни. Я перебрал несколько специальностей: работал киномехаником, инженером рыбоохраны, методистом агиткультбригады... И все же тосковал по тундре, по оленям. Даже когда меня избрали секретарем Олеринского сельсовета, а это был факт высокого доверия к молодежи, я не чувствовал удовлетворения. В 22 года снова вернулся в школу, на сей раз вечернюю, начал более углубленно заниматься русским языком, писать заметки в районную газету. И тут-то, на первый взгляд случайно, набрел на свою тропу в жизни: стал сотрудничать в районной газете и пробовать свои силы в литературе. Итак, казалось, случайно я стал писателем. Но случайность эта была только на первый взгляд. Ведь она вытекала из целого ряда закономерностей. Меня, сына оленевода, земляки избрали представителем Советской власти, дали возможность продолжать свою учебу, публиковаться в районной газете.

- Таким образом, не вы избрали профессию, а профессия вас нашла. А если бы представилась возможность начать все сначала?

- Традиционный вопрос. Вы, наверное, ждете, что и ответ будет традиционным. Дескать, "если б снова начать, я бы выбрал опять беспокойные хлопоты эти". Так ведь поется в песне. Нет, если б мне представилась такая сказочная возможность, а со временем наука сделает ее реальной, я бы попробовал себя и на другом поприще, например, научном. В наше время ее развитие поражает воображение.

Каких высот достигла математика, квантовая и лазерная физика! Поистине возможности человеческого разума беспредельны! Какое это благодатное поприще для писателя! Вот видите, опять зашел разговор о литературе. Так что, где бы я ни работал, со временем, наверное, снова бы взялся за перо.

- Но вернемся к началу нашего разговора. Что бы вы пожелали "юноше, обдумывающему житье"?

- Если коротко: не отрываться от родной земли, торить свою тропу самому, не бояться трудностей: они закаляют характер, наращивают бицепсы души. В добрый путь по океану жизни!

Есть новость

- Заходи, есть новость! На свет появился еще один юкагир: у младшего брата Коли родился сын Прокопий. Придется завести на него отдельную карточку. Комната, в которую мы вошли, обставлена по-спартански. Кровать, стол, полки с книгами. В "Оптиму" вложен чистый лист бумаги. Семен Николаевич достал с верхней полки ящичек-картотеку и, бережно обхватив ее руками, продолжил:

- Здесь весь мой народ - около 600 человек. Меня называют юкагир-450. Как видишь, хоть и медленно, но нашего полку прибывает. Медленно, потому что прогрессирует ассимиляция - молодые, вопреки старым традициям, выходят замуж за якутов, русских, чукчей - в общем, за кого хотят, и часто их дети принимают другую национальность. А когда-то, много веков назад, юкагиров в Сибири было великое множество. Старики рассказывают, что белый журавль, пролетая над юкагирскими пастбищами, от дыма костров становился черным.

То же подтверждает и наука. Профессор Окладников, например, на основе археологических и этнографических материалов пришел к выводу, что юкагиры в старину жили на Яне, Индигирке и даже к югу от Лены и появились здесь раньше якутов. Не случайно якуты называли северное сияние "юкагирскими кострами". А чуванцы - наши родственники, кочевали вплоть до берегов Охотского моря. Интересны находки ученых-археологов. Обследовав ряд раскопок, они. предположили, что юкагиры жили раньше и в Северной Америке, о чем кстати, говорит языковое сходство с индейцами Аляски.

В XVII веке, по данным ученых, наша народность насчитывала 4500-5000 человек. Но тяжелые царские поборы, хищническая деятельность скупщиков пушнины заставили юкагиров уйти на Север, в необжитые места. Они селились по Колыме и ее притоку Коркодону, занимались охотой, рыбалкой, оленеводством. В низовьях Колымы живет 12 родов юкагиров. Наша семья относилась к хододилам. Сейчас от этого рода остались единицы. Вечная нужда, эпидемии, междуусобицы - все это привело к тому, что над некогда многочисленной народностью нависла угроза полного вымирания. Если бы не Октябрь, от нас бы остались только легенды.

- Если бы не Октябрь... - задумчиво повторил Курилов. - Как известно, Советская власть на Колыме была окончательно установлена только в 1923 году, когда закончилась гражданская война. Но коренные народности, испытавшие на себе гнет царского самодержавия, кровавый режим белобандитов, сразу поняли преимущества, которые предлагали простым людям Советы: отмена унизительных законов старого строя, равенство всех народов и народностей, какими бы малыми они ни были.

Комитет содействия народностям северных окраин запретил заход в порты Якутии иностранным судам, аннулировал обязательства охотников частным торговцам, установил твердые цены на товары. На Колыме появились магазины, в которых продавали населению в рассрочку товары первой необходимости: муку и соль. А те, кто объединился в товарищество "Юкагир" и колхоз "Новый путь", получили от государства ссуды на приобретение оленей, ружей, рыболовных снастей. А какая ломка происходила в человеческом сознании: от родового строя нужно было сделать скачок к социализму! Об этом я и рассказываю в своей трилогии "Ханидо и Халерха". Смогу ли? Успею ли?

Звонок из Москвы

... В прихожей короткими очередями зазвонил телефон.

- Межгород. Наверное, Москва, - встрепенулся Семен Николаевич. - Я жду вестей от переводчика Романа Палехова.

Я подошел к стеллажу с книгами. Библиотека писателя - небольшая по объему. Толстой, Тургенев, Мопассан, Стендаль, Хемингуэй - вершины, на которые он равнялся, книги по истории Севера, географии, языкознанию, литературоведению, справочный материал для повседневной работы.

"Ханидо и Халерха" я нашел в единственном экземпляре -остальные раздарены друзьям и знакомым. Этот том был интересен записями на полях - мини-рецензиями на первый роман в юкагирской литературе. С замечательным дебютом Курилова поздравили первый секретарь Союза писателей СССР Георгий Марков, народный поэт Якутии Серафим Элляй, писатели Леонид Попов, Юрий Чертов... Сердечную запись сделал переводчик романа Роман Палехов: "Там, где конец первой книги, это - не конец. Талант - бесконечен. Береги себя ради светлого дела -литературы".

Были отзывы и не литераторов: "Пусть и дальше дружат на страницах вашего романа наши народы". В.Рахтилин, чукча-14000.

А вот пожелания из родного села Андрюшкино: "Живи, твори во славу нашего маленького счастливого народа, о котором благодаря тебе заговорит весь мир". Эту же мысль высказал М.Шаталов, называющий себя землепроходцем Севера: "Я горжусь вами. Мог ли я предположить, предвидеть, что 12-летний мальчуган, подпасок оленевода, с каким я впервые встретился в 1948 году на реке Большой Куропаточьей, где я умирал от голода и меня воскресили к жизни, будет писателем. Все, что описано в вашей книге, близко и дорого моему сердцу. Желаю вам плодотворной работы на благо людей Севера".

После телефонного разговора Курилов повеселел.

- Все-таки удивительный человек Палехов. Переговоришь с ним, как на свет заново родишься. Вообще мне в жизни везет на хороших людей. Первые мои шаги в литературе благословил редактор "Колымской правды" Михаил Сучков - человек огромной доброты и беспощадности, если дело касается творчества. Он-то и помог мне, малограмотному оленеводу, поверить в свои силы и всерьез заняться литературой.

Первые мои рассказы появились в "Колымской правде", когда Сучков был ее редактором.

- А кто такой Михаил Шаталов?

- Землепроходец. Замечательный человек! Север исходил вдоль и поперек. Сейчас пишет историю Чукотки, живет в Магадане. В своей трилогии я хочу отдать дань русским людям, которые помогли моему народу встать в полный рост, почувствовать себя хозяином земли, на которой родился.

Как мы работали

Сейчас с Романом Палеховым мы работаем над повестью "Встретимся в тундре" - об этом и шел разговор по телефону. Это как бы продолжение моего первого одноименного рассказа. Его героиня Таня Плужникова, учась в сельхозтехникуме, полюбила юкагирского паренька Эдуарда и готова идти с ним, в прямом смысле, на край света. Она прилетела на Колыму, работает в одной оленеводческой бригаде, делит с ним все радости и невзгоды тундровой жизни, и в конце повести она вырастает в крупного руководителя. Это тоже подвиг и, может быть, не менее замечательный, чем полет Валентины Терешковой в космос. Подвиг каждого дня. Нижнеколымчане узнают в этой книге свой район, людей, которые отдают освоению Севера все лучшее - свою молодость, знания, огонь души.

У Курилова был незаурядный темперамент публициста. Рассказывая в своих романах о делах "давно минувших дней, преданьях старины глубокой", он компенсировал эту отдаленность событий активнейшим участием в оперативных буднях районной газеты. То ратовал за открытие в Черском краеведческого музея, то писал в два адреса - в исполком поссовета и редакцию газеты - о необходимости начать интенсивное озеленение посёлка, то горячо защищал природу Колымы, требуя ограничение сроков весенней охоты. И, надо сказать, чаще всего добивался своего. Ему хотелось сиюминутно участвовать во всех делах земляков, влиять на их мысли и чувства. Отсюда и обращение к такому литературному жанру, как новелла.

Как-то так получилось, что все газетные выступления Сёмена Николаевича проходили через меня. Через год нашего сотрудничества он решился доверить мне более серьезное дело - художественный перевод.

Помню, он приболел и прислал в редакцию свою старшую дочку Оксю с только что законченной рукописью новеллы "Пробуждение". К трем листкам, исписанным аккуратным куриловским почерком, скрепкой была прижата записка: "А.З. Зуб не дал спокойно поработать, да еще треск головной. Закончишь перевод, обязательно прочитай по телефону. Хоть ночью".

В этом нетерпении весь Курилов: если он что-то задумывал, непременно хотел видеть результат и мучился, если ожидание затягивалось.

Новелла мне понравилась. Приводя яркие детали своих пробуждений в разные годы жизни: в тордохе от прокравшегося в дырку солнечного зайчика, в оленьем стаде - от пристального взгляда волка, в московской гостинице - от звона кремлевских курантов, автор как бы перелистывает страницы не только своей жизни, но и истории своего народа, разбуженного Советской властью от вековечной спячки и невежества. А концовка приобретает еще более широкий смысл: "Это мне светят яркие звезды Кремля - символ вечного пробуждения мира".

Поздно вечером я, сбиваясь от волнения, прочитал по телефону свой первый в жизни перевод и услышал на другом конце провода удивленное: "Гляди-ка!" Что это, плохо или хорошо, я еще тогда не знал. Только позднее я понял, что это восклицание отцовское "гляди-ка" - у Курилова одна из форм одобрения и похвалы.

На другой день он прислал своего гонца с новой миниатюрой "Родничок". Так же, как и "Пробуждение", это своеобразное стихотворение в прозе, насыщенное свежими образами, меткими сравнениями, было близко роду моих литературных занятий. Кажется, и второй перевод получился, однако радоваться было рано. Будучи человеком тактичным и дальновидным, Курилов помог мне поверить в свои силы и убедившись, что у меня появился вкус к переводу, заметно повысил требовательность. Следующая новелла рождалась гораздо труднее.

Урок по юкагирскому

Его имя теперь носит центральная улица родного села

Андрюшкино. На доме N71, по улице Ойунского в Черском, где долгие годы жил и работал писатель, установлена мемориальная доска. С.Н.Курилову посвящена одна из экспозиций в Нижнеколымском краеведческом музее.

Но самая верная память - память сердца многомиллионного читателя его книг, вошедших в золотой фонд советской, многонациональной литературы.

- Хотите увидеть село будущего, - говорят на Нижней Колыме, - побывайте в Андрюшкино. Последуем этому доброму совету и отправимся в путь. Тундра особенно красива летом, но и у зимы своя неповторимая прелесть: все как будто отлито из серебра.

"С высоты полета лайнера, - писал Семен Курилов в начале романа "Ханидо и Халерха", - средь сотен озер не каждый заметит два, похожих на блюдца. Но стоит произнести слово -Улуро, как любой юкагир, чукча, якут прильнет к иллюминатору..."

Такой же живой отклик вызовет у авиапассажиров, летящих в Андрюшкино, и слово - Семен Курилов. Его имя стало достопримечательностью Олеринской тундры, конца которой не видно даже из иллюминатора самолета. Вот промелькнули Большой и Малый Олер. Белая лента Алазеи приводит к большому современному селу.

Село наше называют юкагирским, - рассказывает председатель Олеринского сельсовета Алексей Николаевич Ягловский. - Действительно, живет их здесь больше, чем где-либо на Колыме. Но рядом с ними испокон веков соседствуют и представители еще 10 народностей Севера.

В жизни юкагиров и других народностей Севера в годы Советской власти произошла поистине культурная революция - многие получили средне-специальное и высшее образование. Дети бесплатно содержатся в яслях и садах, учащиеся школ-интернатов и студенты находятся в вузах страны на полном государственном обеспечении. Не будь этих перемен, может и не появилось бы в литературе такое имя - Семен Курилов.

Далеко в тундре видны огни юкагирского поселка Андрюшкино. Когда я хожу по его улицам, на память невольно приходят стихи:

"Стоит в тиши и звезд вбирает дрожь,

На мир большой во все глаза глазея,

Поселок мой..."

Эти строки принадлежат брату Семена Николаевича - Гаврилу Николаевичу - Улуро Адо. Он - член Союза писателей, кандидат филологических наук, живет и работает в Якутске. Но нет такого года, чтобы Гаврил Николаевич не побывал в своих родных местах, недаром его псевдоним переводится - Сын Озера. Благодаря стараниям Гаврила Николаевича в местной школе введены уроки юкагирского языка. Он принял участие в разработке проекта юкагирского алфавита.

На литературную стезю встал и самый младший из братьев Куриловых - Николай, выпускник Красноярского художественного училища. Член Союза художников СССР, он пробует свои силы и на литературном поприще: работает над повестью, действие которой происходит на земле его предков - в Олеринской тундре.

"Посмотрите, люди земли:

Юкагиры костры развели".

У этого двустишия Улуро Адо широкий смысл. Костер юкагирской литературы по яркости и красоте похож на северное сияние. С каждым годом он разгорается все ярче и щедрее.

Перепечатано из газеты "Колымская правда". 1987 г. 3-7-10.09.

План мероприятий на октябрь-ноябрь 2016 г.

 

Дата

Время

Название

Ответственный

Место проведения

 

06.10.2016 

15.00 

Презентация сборника стихов эвенского поэта Михаила Колесова «Мне снилось – я был снег»

 

Межрегиональный информационный центр документального культурного наследия малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока совместно с Союзом эвенов РС (Я)

 

Исторический зал Национальной библиотеки РС (Я)

Ленина, 40

01.11.2016

 15.00

Вечер памяти, посвященный 70-летию со дня рождения юкагирского драматурга Геннадия Дьячкова

Межрегиональный информационный центр документального культурного наследия малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока совместно с Советом старейшин юкагирского народа

 

Исторический зал Национальной библиотеки РС (Я)

Ленина, 40