Лидия Чуковская

Об одной забытой книге

М. Горький, как известно, настаивал на призыве в литературу бывалых людей. Но вряд ли под людьми «бывалыми» следует разуметь тех, кто просто где-нибудь побывал. Ведь не о туристах же речь. «Бывалый человек» — это тот, кто много пережил, — не наблюдатель жизни, а участник. Это человек, наживший богатую эмоциональную память — ценнейший запас, который может питать вдохновение. «Бывалый человек», даже не становясь профессиональным писателем, способен стать художником—иногда хотя бы на одну-единственную книгу: в памяти у него вместе с фактической материальной стороной событий живы радости, горести, беды, свежи горячо пережитые чувства, которые имеют власть над сердцами читателей. «Только в качестве участника вы можете приобрести тот эмоциональный накал, который совершенно необходим для художественного произведения», — утверждал А. С. Макаренко.

Наша литература знает книги, созданные участниками событий, «бывалыми людьми». Те из них, которые правдиво запечатлев обстановку труда или борьбы, сохранили в то же время «эмоциональный накал», такие, например, как «Педагогическая поэма» А. Макаренко, становились настоящими произведениями искусства.

Мне хочется напомнить об одной забытой книге, созданной тоже человеком бывалым, знавшим изображенную им жизнь во всех мелочах труда, религии, быта, во всей огромности ее горя. Я имею в виду повесть юкагира Тэки Одулока, описавшего трагическую судьбу одной чукотской семьи до революции. Повесть называется «Жизнь Имтеургина-старшего» и вышла в свет в 1936 г. Это повесть о том, как чукча Имтеургин, кочевавший лет за 20 до революции со своими оленями в тундре, кормивший охотой семью, был разорен богачом Эрмечином и вынужден пойти в кабалу к нему. Люди Эрмечина угнали оленей Имтеургина, убили его старшего сына Кутувью, а Имтеургин пришел к Эрмечину и попросился к нему в пастухи. Иначе и он, и вся семья погибли бы с голоду: без оленей в тундре не проживешь.

«Большой человек твой отец был,— говорит, укачивая грудного сына, тоже Имтеургина, мать. — Прежде нас много было и олени у нас свои были... Первый охотник. А теперь твой отец чужое стадо пасет».

Тэки Одулок описал в своей книге жизнь оленевода-охотника не как ученый-этнограф, не как литератор-наблюдатель, а как оленевод-охотник, изведавший на собственном опыте, что такое метель, обледенелый полог чума, волчьи следы на снегу, прошедший суровую школу труда и нужды в тех же условиях, что и его герои. Но в отличие от своих героев он мог обозреть и свою и их прошлую жизнь глазами человека, принадлежащего, уже к другому поколению, к другой — послереволюционной эпохе; в 1931 году он окончил Ленинградский университет, стал аспирантом Института народов Севера и вернулся на север в составе оргкомитета, созданного для организации Чукотского национального округа; после этого он и написал свою книгу. В первой ее части рассказано о мытарствах Имтеургина-старшего, вторая должна была быть посвящена рассказу о том, как Имтеургин-младший, подобно самому автору, окончил после Октябрьской революции университет и сделался одним из строителей советского Севера.

Многое видел, многое пережил автор книги.

«На реке Ясачной, среди ивовых зарослей, в шатре из оленьей кожи родился я — пишущий эту книгу, — рассказывает Тэки Одулок о себе. — Отца моего звали Атыляхан Иполун, он был юкагир из рода Чолгородье, то есть заячьих людей. В детстве я бродил вместе с семьей по лесным долинам реки Ясачной и ее притокам в поисках охотничьей добычи».

Тэки Одулок хорошо помнит — и эта ясная память наложила отпечаток на всю его книгу, — как щелкают оленьи копыта на морозе, как шуршит на морозе дыхание, как «от дыхания оленей по обе стороны каравана собирается густой сероватый туман». Он помнит нарядную «шкуру бобра, темную, с золотыми щетинками», и «пушистую медвежью шкуру», отливающую «серебряным блеском», бросить ее на снег, и она ляжет, распластав лапы... Он помнит, что женщины, поджидая охотников, прислушиваются, «положив на снег головы, не стучат ли оленьи копыта»; он знает, как на рога оленя накидывают чаут — плетеный аркан: присев на корточки, выставив ногу вперед, охотник натягивает аркан, пока олень не поедет к нему задом по снегу; знает, как мужчины снимают с оленей шкуру, а женщины, чтоб не рубить кости, режут мясо по суставам. Он знает, как надлежит угощать Ваырган-духа, который это мясо людям послал: вымазать его жиром и кровью и подержать над огнем. (У Ваырган-духа две ноги, а рук и головы нет — это попросту раздвоенный ольховый сучок...). Он знает вкус оленьей печенки и мозга из нежных костей. Он знает, что после двухдневного блуждания по тундре «с ресниц и бровей надо сорвать льдинки, чтобы увидеть...». Он хорошо знает вкус голода. («У отца мое-го не было огнестрельного оружия, — рассказывает он в предисловии, — охота нас кормила скудно, и мы часто голодали»).

...Как начал голодать Имтеургин? Люди Эрмечина угнали к себе почти все его стадо, а без оленей и охоты нет. Русский купец приехал в гости, напоил Имтеургина и всю его семью царской водой и забрал у него лучшие шкуры: пышношерстных песцов и ярко-красных лисиц и росомашьи с длинным волосом. Имтеургин отдал их купцу за большой медный чайник, но купец, когда все после водки уснули, поспешно уехал и увез новый чайник с собой. Тогда Имтеургин вместе с сыном Кутувьей и соседом Каравьей поехал в стойбище, чтобы отобрать у Эрмечина своих оленей, а у купца — чайник, за который отдано было столько шкур. Но гости Эрмечина обманом убили сына Кутувью, купец и его люди удирая стреляли в чукчей из ружей. «Так и дрогнула от грохота тундра». У приезжих были ружья, у Имтеургина и его друзей — одни только копья...

Так стал Имтеургин «безоленным»: меньше оленей, чем пальцев на руках, осталось теперь у него. А в тундре без оленей охоты нет и мяса нет. Много дней и ночей провел Имтеургин, «разрывая снежные бугры, но звериного следа не находил». Жена его и невестка, чтобы не умереть с голоду, поджидая охотника, варили и жевали кожу, в которой раньше раскладывали еду: она хоть пахла мясом; сдирая сухую кору с деревьев, ломали и ели замерзших белых червяков или варили из них мутный отвар. Маленький Имтеургин перестал брать пустую материнскую грудь и сосал сосцы собаки.

Наступает пятый акт трагедии — вязка. Имтеургин сдался. Эрмечин знает: либо смерть Имтеургину со всей семьей, либо тот придет к нему в работники. И тот приходит.

Лаконично, скупо, с чисто северной сдержанностью написана вся книга Одулока. Немногословны ее герои, немногословен и автор. Чем более драматично напряженно положение, тем менее слов употребляет автор и тем весомее, тем содержательнее каждое слово. Когда купец со своим помощником казаком приезжает Имтеургину в тундру — семья уже голодна, уже много дней не видела мяса. Последних оленей берегут: для охоты и для кочевья. А купец требует, чтобы собак его накормили мясом. Уважение гостю — закон тундры. Имтеургин велел сыну Кутувье заколоть для чужих собак оленя. Вся семья в смятении. И чем сильнее смятение, тем строже, сдержаннее речь автора и речь героев. Исчезают эпитеты. Исчезают внутренние разнообразные интонации. Все строго почти до сухости — и в строгости своей драматично. Только что Имтеургин, горюя об украденных оленях с тоской спрашивал себя и жену: «Как жить будем?» И вот пришлось убить одного из последних оленей и не для детей — для чужих собак... Считанными словами, одними глаголами и существительными рассказано об этой новой беде.

«Пришел Кутувья. Он приволок рога оленью тушу. Тут же разрезал ножом на части и понес мясо собакам. Потом вернулся в шатер и сказал:

— Лающих гостей мясом накормили. За этим стоит: «Я накормил собак и мы теперь умрем». Но ни восклицаний ни жестов.

Так же скупо и многозначительно написана сцена гибели Кутувьи. Он выходит бороться с толстым, коротконогим гостем — одним из друзей Эрмечина. Запрещенным приемом гость, убивает его. Автор будто ставит своей задачей потратить на описание подлого убийства возможно меньше слов. Но чувство не исчезает от этого немногословия. Бешенство, ненависть, ужас, загнанные внутрь под текст, живы там, как вода под льдом.

«Кутувья откинулся всем телом назад и, ухватив толстого сзади за ремень штанов, приподнял над землей.

— Хорошо, Кутувья! — крикнули люди. — Вали его скорее!

Кутувья метнул толстого в одну сторону, потом метнул в другую, но вдруг сам покачнулся и стал валиться на снег.

Сбоку на его ногу нажимала тяжелая крепкая нога.

Кутувья упал на живот. Толстый повалился вместе с ним, ухватил его за волосы и подбородок и стал крутить ему голову. Что-то хрустнуло, и лицо Кутувьи повернулось кверху.

— Худо боролся казак, ногу подставил! — закричали люди. — Пускай снова начинают.

Толстый медленно поднялся и, не оглядываясь, пошел в шатер Эрмечина.

— Вставай, Кутувья!—крикнул Пельпель.

Кутувья не встал.

Из носу и изо рта у него текла кровь».

«Что-то хрустнуло...». Это не веточка хрустнула, это позвонок человека. «Кутувья не встал...». Это совершилось убийство.

А вот как бедняга Имтеургин, лишенный оленей, лишенный сына, после многих суток пустой охоты и голода сдается на милость убийцы. Это происходит после длительной душевной борьбы, но душевная борьба остается под текстом— на поверхности скупые движения, скупые слова да приметы стужи, побеждающей человека.

«После второй и третьей кочевки без огня, в снегу, Имтеургин совсем закоченел. Его одежда покрылась тяжелой коркой льда. Шапка, воротник и грудь меховой рубахи обросли колючим инеем. Иней все густел, тяжелел и расползался по одежде вверх и вниз белыми пятнами. Рукавицы, меховая рубаха затвердели и царапали тело.

...По всей тундре бело — нигде ни шатра, ни дыма.

Земля будто уходит покатом вверх и там становится небом.

«Верно, замерзну, — подумал Имтеургин. — Верно, так и не найду людей». ...Но олени выбежали на истоптанный снег. Имтеургин протер глаза, сорвал с ресниц и бровей льдинки и увидел дым.

— Это Эрмечиновы шатры, — сказал Имтеургин своим оленям, — я, к Эрмечину не заеду».

Но когда олени вторично привезли к тому же месту, он заехал.

«В переднем углу шатра сидел Эрмечин. В руке он держал нежную оленью кость и, разламывая ее ножом, стал есть жирный мозг.

— Йетти! Пришел? — сказал Эрмечин, протягивая Имтеургину кость.

— Ы! — сказал Имтеургин, — пришел!».

Он пришел — пришел со своей семьей в кабалу, потому что у него не было другого пути.

Не было до революции другого пути у всего чукотского народа. Об этой социальной и национальной трагедии с эпической сдержанностью рассказывает Тэки Одулок. Подлинность материала делает повесть настоящим документом времени. «Эмоциональный накал», создающий подлинность чувств, делает этот документ художественным произведением: повесть немногоречива, немно-гословна, как немногословны северные люди. Но в этой полунемоте — выразительность, сила, глубина человеческих страстей: любви и ненависти.

Читатель должен знать, какова была в царское время судьба малых народов. Тэки Одулок, юкагир, чье детство было сходно с детством героя его книги, рассказывая историю одной семьи, дает воображению читателя материал, чтобы представить себе быт, голод и вымирание целого народа. Рассказ его и внешне и внутренне точен. Тэки не только наблюдал, но в детстве и пережил то, о чем пишет.

 

Сибирские огни. – 1959. - №1. – С. 177-179.

План мероприятий на октябрь-ноябрь 2016 г.

 

Дата

Время

Название

Ответственный

Место проведения

 

06.10.2016 

15.00 

Презентация сборника стихов эвенского поэта Михаила Колесова «Мне снилось – я был снег»

 

Межрегиональный информационный центр документального культурного наследия малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока совместно с Союзом эвенов РС (Я)

 

Исторический зал Национальной библиотеки РС (Я)

Ленина, 40

01.11.2016

 15.00

Вечер памяти, посвященный 70-летию со дня рождения юкагирского драматурга Геннадия Дьячкова

Межрегиональный информационный центр документального культурного наследия малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока совместно с Советом старейшин юкагирского народа

 

Исторический зал Национальной библиотеки РС (Я)

Ленина, 40